Н.Г. Егорычев                ПОЛИТИК И ДИПЛОМАТ

На оборонительных рубежах

Шла весенняя экзаменационная сессия. Несмотря на воскресный солнечный день, мы всей группой готовились к сдаче экзамена в закрытой лаборатории, так как специальная литература по танкам и даже наши лекционные записи были засекречены и хранились в специальной библиотеке училища. В нашем распоряжении были танки БТ-7 и Т-26.

Вдруг вбегает кто-то и кричит: «Война!» Мы бросились во двор, где услышали из репродукторов голос Молотова и его заключительные слова: «Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!»

Многие ребята сразу же пошли в комитет комсомола с просьбой отправить на фронт, но нам отказали.

Мы были не одиноки в своем порыве защитить свою страну. Только в Москве за первую неделю войны 170 тысяч юношей и девушек написали заявления с просьбой отправить их на фронт добровольцами. Так было по всей стране.

Студентам МВТУ им. Н.Э. Баумана в те дни выдали так называемую бронь, в которой было записано: «Решением ГКО (Государственного комитета обороны) такой-то освобождается от воинской повинности на все время войны».

Жизнь продолжалась, но ритм ее резко изменился. Студенты старались поскорее сдать экзамены. Мне, третьекурснику, оставалось сдать только спецтехнику: «танки» и теорию механизмов машин (ТММ). «Танки» я сдал 25 июня, а в ночь на 30 июня всех ребят, которые жили в общежитии на Бригадирском, 13, что напротив Бауманского училища, ночью подняли. Мы что-то впопыхах надели-обули, и нас направили в Аптекарский переулок, откуда специально подогнанные трамваи повезли нас на Киевский вокзал.

На рассвете всех студентов посадили на поезд, и мы отправились, как нам сообщили, в район Калуги строить оборонительные сооружения.

Уже по дороге нас разделили на бригады по десять человек. В нашу бригаду, помню, вошли ребята из нашей группы: Николай Бочаров (будущий профессор МВТУ), Анатолий Белоусов (будущий главный конструктор по спецмашинам на Харьковском заводе), Саша Козлов, Миша Крапивин и другие.

По прибытии на место нам дали лопаты и объяснили, что нужно выкопать противотанковый ров глубиной в два метра и поверху шириной до шести метров. Копать приходилось с перекидкой: грунт снизу выбрасывался на приступок, а оттуда - на поверхность. Работали от зари до зари.

Сейчас в это трудно поверить, но тогда каждому из нас удавалось выбросить за день до одиннадцати кубометров грунта. Нам дали высшую квалификацию землекопов - четвертый разряд - и даже что-то платили. Но было голодновато.

Так мы работали до сентября 1941 года.

С конца августа с запада потянулись отступающие части Красной армии. У солдат суровые, уставшие лица, запыленные гимнастерки и сапоги. Особенно поразило нас отступление одного полка. Впереди шел довольно пожилой (как нам казалось) полковник, рядом несли знамя, а за ним - остатки полка. Да, эти люди побывали в тяжелых боях, да, их осталось мало, но отступали бойцы организованно. Это произвело на всех нас неизгладимое впечатление - горечь перемежалась с уважением и гордостью за наших красноармейцев.

Полк не задержался на нашем рубеже.

В напряженной обстановке тяжелых боев под Смоленском и Ельней про нас на какой-то момент забыли. Мы оказались между нашими и немецкими войсками. Над нами на небольшой высоте начали летать немецкие самолеты. Они не бомбили, а разбрасывали листовки с призывами прекратить оборону. Потом артиллерийские снаряды с обеих сторон стали перелетать через наши головы. Еще немного, и немцы забрали бы нас в плен.

Но на наше счастье о нас все-таки вспомнили. Ночью всех подняли и направили бегом на железнодорожную станцию - километров пять, наверное. Туда подогнали теплушки, мы срочно загрузились и без остановки довольно долго ехали до Москвы. В это время мы видели, как мимо нас проходили отступающие войска. Глядя на измученных в тяжелых боях красноармейцев, я думал: «Может быть, построенные нами укрепления не напрасный труд. Может быть, они помогли в какой-то мере задержать противника». Положение было тяжелое.

Приехав в Москву, я быстро сдал ТММ и стал учиться на четвертом курсе.

Узнали мы, что много наших ребят, которых не послали на оборонительные работы, ушли добровольцами на фронт. Организовал их один из первых сталинских стипендиатов, секретарь комитета комсомола училища Алексей Цибуля. Цибуля был уже обстрелянным бойцом, воевал в финскую кампанию. Добровольцев-бауманцев отправили под Вязьму, где почти все студенты погибли. Уже после войны комитет комсомола присвоил имя Алексея Цибули одной из лучших групп МВТУ.

В конце сентября немцы начали генеральное наступление на Москву. Пошли слухи, что фашисты уже в Кунцеве. Все ждали выступления московских партийных руководителей А.С. Щербакова или Г.М. Попова, но я почему-то их не слышал. С опозданием выступил председатель Исполкома Моссовета В.П. Пронин. Речь его была не очень убедительной: в ней не чувствовалось твердой уверенности отстоять Москву.

 

Доброволец

Нам сообщили о решении эвакуировать МВТУ в Ижевск. Туда уже отправили кое-какое оборудование, а студентам сказали:

- Идите пешком до Владимира. Там, может быть, вас посадят на поезд и отправят в Ижевск.

- Нет, ребята, - возразил я. - Я никуда не пойду. Я москвич. Я из Строгина. Немцы рядом, и я должен защищать свой дом.

На «Красной площади» (есть такое место в МВТУ) я прочитал объявление, что формируется рабочий батальон Бауманского района, куда принимаются добровольцы из числа членов партии и комсомольцев. Я был комсомольцем и вместе с моими товарищами (всего около ста человек) пошел в райком. Меня определили в специальный взвод истребителей танков 3-й Московской Коммунистической дивизии, сформированной из батальонов народного ополчения.

Тем временем операция «Тайфун» - германский план решительного наступления на Москву - стремительно развивалась. Немцы взяли Орел, Брянск, Вязьму.

15 октября Государственный комитет обороны, во главе которого стоял И.В. Сталин, принял постановление об эвакуации высших органов власти СССР, РСФСР и гражданских учреждений, посольств из Москвы

Предстояло заминировать около тысячи объектов в городе. Но все знали, что Сталин не уехал, что он все еще в Москве.

Постановление об эвакуации вызвало в городе панику, которая усиливалась из-за самых невероятных слухов. Радио молчало. Началось мародерство. С заводов и фабрик тащили все, что попадало под руку, особенно продовольствие. Как позже стало известно, были случаи уничтожения некоторыми коммунистами своих партбилетов.

15 и 16 октября шоссе Энтузиастов было забито «эмками» начальства и толпами людей, бежавших из города на восток.

В один из этих дней я поехал в Строгино.

Так как метро прекратило работать пришлось ехать в трамвае. Давка была такая, что, пока добирались до Покровского-Стрешнева, два-три стекла выдавили. Проезжая по Ленинградскому шоссе, мы видели, как толпы людей куда-то бегут, тащат мешки с продуктами.

В Строгине было необычно тихо, спокойно. Катер, как всегда, ходил. Я переправился на катере из Щукина. Смотрю - за мной метрах в пятидесяти идет молодой человек с винтовкой. Я отнесся к этому с пониманием.

Дома я опоясался отцовским ремнем времен Первой мировой войны и попрощался с тетей Анисьей. Этот ремень сослужил мне потом добрую службу.

Иду обратно - а парень с винтовкой ждет меня.

- Ну что ты меня ждешь? - спрашиваю. - Видишь, я свой, местный. Приехал попрощаться. Завтра, может быть, как и ты, пойду на фронт.

Только после этого он успокоился:

- Я понимаю, но приказ есть приказ.

Вот такая у людей была бдительность: раз появился новый человек, да еще и молодой, - надо проследить: ведь рядом Тушинский аэродром!

На следующий день в школе на Большой Почтовой улице нас сформировали. Никакого обмундирования не дали. Как был я в зимнем пальто, костюме и спортивных ботинках, так и отправился к месту назначения.

Вооружили нас трофейными винтовками системы времен Первой мировой войны. Интересная была винтовка. Вдоль ствола располагался магазин для девяти патронов. Ствол длинный, и ремень почему-то находился ближе к концу ложа. Когда мы надевали винтовку на плечо, то, образно говоря, штыком задевали телеграфные провода.

С 20 октября Москва была объявлена на осадном положении. Расхитителей и паникеров приказано было расстреливать на месте, но к этому времени главная масса их уже покинула Москву. Остались только подлинные ее защитники. Город как-то сразу утих и успокоился.

В память врезалась четкая картина Москвы военного времени. Всюду обстановка высокой напряженности, настороженности, мужественности. Город напоминал гигантскую пружину, которая была заведена и поставлена на спуск. В любой момент Москва могла перейти в активную оборону!

 

Битва за Москву

В обороне Москвы участвовали дивизии народного ополчения. Первоначально было сформировано 25 таких дивизий. Из них оставили 12, так как люди нужны были на производстве. Вся местная промышленность была мобилизована на выпуск боеприпасов и вооружения.

В октябре - ноябре были созданы еще четыре дивизии. Всего в 16 дивизиях насчитывалось 160 тысяч человек, в том числе 20 тысяч - из Московской области. Позднее из-за больших потерь пять дивизий были расформированы.

Плохо обученные, вооруженные допотопными винтовками и кое-как одетые бойцы 3-й Московской Коммунистической дивизии заняли позиции на ближайших подступах к Москве. Мой взвод охранял мост через канал Москва - Волга в районе Химок.

Разместились прямо у моста. Стали оборудовать огневые позиции. Но было очень холодно, землю сковало, и пришлось ее взрывать. Мы получили двухсотграммовые толовые шашки с запалами к ним и бикфордов шнур, очень тогда дефицитный. На одну шашку приходилось примерно по 20-25 сантиметров шнура, так что, когда его поджигали, едва успевали прыгнуть в укрытие. К середине ноября огневой рубеж был готов, и несколько суток мы не выходили из своих ячеек - ждали немцев.

Немецкие самолеты постоянно облетали наши позиции. Даже в пасмурную погоду фашистский самолет неожиданно выныривал из облаков на высоте трехсот метров, обстреливал нас и опять скрывался в облаках. Немцы убеждались, что мост цел, смотрели, как мы его охраняем, какие у нас позиции. А мост был заминирован. В его опоры было заложено три тонны взрывчатки, и мы были готовы в любой момент поднять его на воздух.

Сообщение о ноябрьском параде и выступлении Сталина мы восприняли с огромной радостью. Напряжение нарастало.

5-6 декабря началось контрнаступление наших войск под Москвой. Вся страна, фронт и тыл, затаив дыхание, прислушивались к грохоту Московской битвы. Каждый понимал, какое огромное значение для исхода войны имела оборона Москвы.

И Москва выстояла! Именно здесь, под Москвой, фашистским войскам было нанесено первое сокрушительное поражение. Именно здесь в гигантской битве было перемолото 50 дивизий врага и развеян миф о непобедимости фашистской армии...

Пройдет полстолетия с того дня, когда началась эта Великая битва. 2 декабря 1991 года я выступал в Колонном зале Дома союзов перед ветеранами в честь светлой памяти миллионов людей, отдавших свои жизни в борьбе с фашизмом. Обращаясь к заполнившим зал ветеранам, я говорил:

«Наша страна переживает сложнейший период в своем развитии. Люди стремятся правильно понять и оценить историю советского периода своего государства.

К сожалению, история Советского Союза не столько переосмысливается, сколько переписывается на любой вкус. В ней все меньше остается светлых мест. А ведь это наша жизнь. Очень интересная, но и тяжелая, особенно в годы Великой Отечественной войны.

Победа нашего народа в битве под Москвой - это особая страница в истории Великой Отечественной войны.

Вспомним осень 1941 года. Наши войска отступают, отчаянно сопротивляясь. Жестокие бои идут в районах Волоколамска, Можайска, Наро-Фоминска, Малоярославца. Непосредственная угроза нависла над Москвой.

По городу ползут слухи, один тревожнее другого. И город дрогнул. 16 октября в Москве началась паника. Сотни тысяч москвичей беспорядочно бежали из города. Дороги на восток забиты до отказа. Население растаскивает продукты, где-то с согласия властей, а где-то просто грабит. Большинство предприятий прекратили работу, оборудование и рабочие эвакуируются. Остановилось метро...

Все это надо было видеть, чтобы понять трагизм момента. Казалось, все кончено. И так продолжалось четыре дня. Четыре напряженных долгих дня.

20 октября в столице было объявлено осадное положение. Город преобразился. Улицы опустели. Ощетинились надолбами, ежами. Везде военные патрули. Возобновили работу оставшиеся фабрики и заводы. Восстановлена работа транспорта, торговли. На окраинах Москвы сооружаются укрепления. Люди работают дни и ночи.

А немецкое командование готовит новое наступление. Оно обращается к солдатам с воззванием: «Солдаты! Перед вами Москва... Заставьте ее склониться, пройдите по ее площадям. Москва - это конец войны!»

И мы знаем, в тот драматический момент 7 ноября 1941 года по Красной площади прошли войска. Но это были наши, советские войска!

Тем, кто не пережил все это сам, очень трудно оценить значение столь смелого исторического акта. Но мы, кто находился на боевых позициях, сутками в жестокую стужу, без сна и отдыха, в ожидании нового наступления противника, - все мы вздохнули с облегчением. Мы поняли, что готовится решительное сражение, что в этом сражении Победа будет за нами!

Ноябрьский парад на Красной площади сыграл огромную роль в укреплении боевого духа защитников Москвы. А ведь от этого зависел успех предстоящего сражения.

Приходится глубоко сожалеть, что впервые за многие годы, и именно в год 50-летнего юбилея битвы под Москвой, военный парад на Красной площади не состоялся.

Ведь и сегодня наша армия очень нуждается в укреплении ее морального состояния. Она нуждается в заботе и уважении. Думается, что лишь недальновидные политики могут считать, что такая страна, как наша, может обойтись без дееспособной армии.

Чтобы представить роль Москвы и москвичей в исторической Московской битве, надо вспомнить некоторые факты.

Только за первое полугодие войны Москва и столичная область дали Красной армии один миллион воинов. 310 тысяч москвичей добровольно вступили в народное ополчение, образовав 12 дивизий и 87 истребительных батальонов.

В октябре 1941 года из коммунистов и комсомольцев были сформированы четыре московские добровольческие Коммунистические дивизии.

20 тысяч девушек-москвичек стали бойцами Московского округа ПВО. Войска округа обеспечивали надежную защиту столицы с воздуха. 12,5 тысячи немецких самолетов участвовали в налетах, а прорвались к Москве всего 220. 1300 бомбардировщиков было уничтожено войсками ПВО.

В столице было 340 тысяч доноров. Только в период Московской битвы они отдали раненым бойцам и офицерам 90 тысяч литров своей крови. Около 200 тысяч медсестер и сандружинниц были подготовлены в Москве и Подмосковье.

Сегодня стало не принято говорить что-то положительное о роли партии. Но было бы несправедливо забыть, что в то тяжелое для столицы время боевым штабом мобилизации всех сил на отпор врагу стала Московская партийная организация. Только за первые пять месяцев войны на фронт ушло более 100 тысяч коммунистов и 260 тысяч комсомольцев. Таковы факты! И когда в 1941-1942 годах мы, еще юноши, на самой передовой вступали в партию, делали мы это не для будущей карьеры. Мы брали пример со своих старших товарищей-коммунистов, а они верили в нас, рекомендуя в партию.

Но не только москвичи, а и вся страна защищала столицу. Урал слал оружие, Сибирь - замечательных воинов-сибиряков. И вот к середине ноября Москва превратилась в настоящую крепость. Защитники столицы сражались с великим мужеством. Все знают о подвиге героев-панфиловцев у разъезда Дубосеково. Крылатые слова политрука Клочкова: «Велика Россия, а отступать некуда - позади Москва» - облетели всю страну. Виктор Талалихин, Дмитрий Лавриненко стали нашими национальными героями. И в этом ряду особое положение заняла Зоя Космодемьянская.

...Ноябрьское наступление немцев быстро захлебнулось. И хотя к началу декабря соотношение сил на подступах к Москве было по-прежнему не в нашу пользу, 6 декабря 1941 года началось мощное наступление Красной армии. Враг был разбит и отброшен от Москвы на 150-300 километров.

Герой Великой Отечественной войны, организатор обороны Москвы и контрнаступления маршал Георгий Константинович Жуков, которому сегодня было бы 95 лет, пишет в своих мемуарах: «Когда меня спрашивают, что больше всего запомнилось из минувшей войны, я всегда отвечаю: битва за Москву». И этим все сказано.

Отдадим же, товарищи, должное всем солдатам и офицерам, стоявшим насмерть под Москвой, разгромившим грозного врага в Московской битве. Ведь именно здесь занялась заря нашей Победы в Великой Отечественной войне...»

Накануне Нового года, когда немцев уже отбросили от Москвы, мы стояли на пропускном пункте у деревни Химки, - там, где была больница, корпуса которой сохранились до сих пор. В этот день к пропускному пункту подъехала «эмка». Пожилой плотный человек предъявил пропуск на имя Емельяна Ярославского.

Удивленный нашим внешним видом, Ярославский спрашивает:

-Это что за партизаны?

-Товарищ Ярославский, мы бойцы 3-й Московской Коммунистической дивизии. Здесь только коммунисты и комсомольцы. Создана она из добровольцев-москвичей, - ответил я.

- Да, я слышал. А что это вы так одеты по-партизански?

- Да ведь одевают только регулярные войска, которые на передовой, а мы охраняем мост на канале Москва - Волга. Наше вооружение - противотанковые гранаты и бутылки с горючей смесью. (Их позже на Западе прозвали «коктейль Молотова».)

- А что вы хотите? - спрашивает Ярославский.

- Хотим воевать по-настоящему! - дружно ответили мы.

Ярославский уехал. Буквально через несколько дней нам привезли полное обмундирование: шинели, шапки-ушанки, телогрейки, ватные брюки, байковое белье, даже шерстяные портянки. Валенки у нас уже были.

Выдали и новенькие винтовки. Сам механизм был сделан добротно, а ложе и приклад обработаны наспех. Винтовки поступили прямо с завода, где их тогда «пекли» дни и ночи - лишь бы стреляли! Но мы были им безмерно рады.

 

Боевое крещение

В январе 1942 года нас в составе 371-го стрелкового полка 130-й стрелковой дивизии отправили на Северо-Западный фронт, войска которого вели ожесточенные бои и несли огромные потери, освобождая каждый населенный пункт, а вернее, их руины, которые оставляли немцы. Нас везли под Старую Руссу, где 16-я немецкая армия оказалась в прочном котле с единственным довольно узким коридором, соединявшим ее с основными немецкими силами на этом направлении.

Ехали мы окружным путем, обойдя Бологое, еще занятое немцами, в теплушках, через каждые 50 километров останавливались, чтобы заготовить дрова для паровоза и буржуек. И так десять суток. Наконец добрались до станции Кровотынь.

Мороз был страшный. Сперва мы расположились в сарае. Потом пешком перешли на другую сторону Селигера и остановились в сожженной немцами деревне. Фашисты, узнав о нашем приходе, стали обстреливать с воздуха. К счастью, мы не пострадали - отсиживались в подвалах дней пять. Тем временем сюда подтягивалась вся 130-я стрелковая дивизия. Нашему полку была поставлена задача: захватить две деревни -- Павлово и Сидорово. Они находились в 700 метрах от наших позиций за небольшой речкой. Нас разделяло чистое поле, которое отлого спускалось к речке, а дальше - хорошо оборудованные позиции противника. Все было видно как на ладони.

21 февраля в 11 часов утра полк пошел в наступление. Нас поддерживали только две 76-миллиметровые полковые пушки, на каждую из которых приходилось по нескольку снарядов. Был очень яркий солнечный день. Чистейший белый снег. Мы идем в рост в серых шинелях.

Противник встретил нас массированным минометным огнем, обстреливал из пулеметов, а затем, когда сблизились, пошли в ход автоматы. Плотность огня была настолько высокой, что мы уже на подходе несли ощутимые потери.

Во время атаки у нашего пулеметчика заклинило диск. Мы на военной подготовке в училище изучали этот ручной пулемет Дегтярева. Я прилег рядом, снял диск, выбил заклинившийся патрон, поставил диск на место. «Теперь стреляй!» - говорю. Смотрю, а боец уже убит.

До реки добралось меньше половины роты. К концу дня, когда бой был завершен, причем все-таки нашей победой, от нас осталось всего 38 человек из 138 бойцов и офицеров. Потери - 100 человек, из них - 70 убитыми. Вот такой был мой первый боевой опыт.

На моих глазах погибли мои товарищи-москвичи, причем многие были с моего факультета. Мой товарищ Олег Либерфорд был ранен в живот. Он погиб. Его фамилия среди других имен на Доске памяти в МВТУ. Раненых в этом бою вытаскивали санитарки - наши девочки из МВТУ - Алла Полковова, Тася Назарова.

Командира роты у нас сразу убило, политрука тяжело ранило. Командир батальона приказал мне:

-Назначаю тебя политруком роты.

-Товарищ командир, я же только комсомолец.

-Ну и что? Я тебя знаю.

 

Первые загадки судьбы

Сосредоточившись на реке, подтянув оставшихся в живых, полк начал новый штурм немецких позиций, которые были от нас уже в 100-150 метрах.

Когда мы ползли по снегу от реки, я почувствовал удар в левую щеку. Но было не до того, чтобы разбираться, что это такое. Снег был глубокий, ползти было тяжело. Напряжение достигло предела, и тогда мы поднялись во весь рост и пошли в атаку, дружно и как-то исступленно поддерживая себя криками «Ура!» и, говоря откровенно, отборным русским матом.

Немцы не выдержали, отошли в деревню, где у них были запасные позиции...

Мне не раз приходилось ходить в атаку. И всегда было так. Это лишь фронтовые журналисты писали о том, как бойцы, когда шли в атаку, дружно кричали «За Родину! За Сталина!». Этого я не слышал даже в нашей Московской Коммунистической дивизии...

Нашему батальону удалось обойти деревню и изготовиться к новой атаке. День подходил к концу, а соседи наши все не появлялись. И вот тут кто-то говорит мне: «А что у тебя с щекой?» Оказалось, что это был синяк и небольшая ссадина. Я понял, что это был след предназначенной лично мне пули. Как видно, когда из-за косогора появилась моя голова, немец выстрелил, но взял низко. Пуля прошла через толстый слой снега, потеряла свою убойную силу и только набила синяк на моей щеке. Так первый раз я избежал верной смерти.

Соседей мы так и не дождались. Уже ночью командир батальона приказал мне и моему товарищу старшему сержанту Ручкину пойти в штаб полка и доложить о положении батальона.

Выполняя задание комбата, мы вышли на край леса, откуда оставалось метров триста до реки. Впереди чистое поле. Оно постоянно освещалось немецкими ракетами. Было светло как днем. Посередине поля стояло одинокое дерево, а под ним кто-то лежал и слабым голосом просил о помощи, непрерывно повторяя: «Товарищи, помогите». Как-то не верилось, что раненого до сих пор не вынесли с поля боя. Ведь прошло уже часов девять. Вначале подумали: может, это провокация немцев? Но уж очень жалобно несся слабый крик о помощи. А вдруг наш? Решили так: война еще впереди -- все равно рано или поздно убьют. Пойдем, поможем. И мы с Ручкиным поползли по глубокому снегу.

Оказалось, под деревом лежал немолодой боец, раненный в обе ноги. Двигаться самостоятельно он не мог. Решили тащить его по глубокому снегу ползком, с оружием. Опасались немцев, которые, несомненно, заметили нашу возню под деревом. Ползти с раненым оказалось невозможно. Тяжело, да и усталость была адская. Тогда мы встали. Боец повис на наших плечах, и мы пошли на виду у немцев. Они не стали добивать нас, хотя и видели, что мы с оружием, а не санитары.

Раненого мы дотащили до реки, положили на волокушу, впряглись в нее, как собаки в упряжку, и потащили дальше

- Скажите, кто вы? - спросил раненый боец, когда мы доставили его в лазарет. - Я буду молиться, чтобы вас не убили.

Мы назвали свои имена, хотя нам, атеистам, пустыми казались тогда эти слова. Но ведь меня действительно не убили! Может быть, потому, что добрые дела не забываются...

А в штабе полка, куда мы все-таки с Ручкиным добрались, нам сказали, что наши соседи отступили к реке и укрылись под ее берегом, а так как наш батальон ушел километра на два вперед, нам было предложено держаться и ждать дальнейших указаний.

В ночь на 7 марта мне пришлось принять участие в тяжелом ночном бою за деревню Великуши, которая стояла на высоком берегу Ловати. Взять ее было сложно. Ее многочисленные постройки из кирпича представляли хорошо укрепленный объект. Деревню мы взяли, но от основного состава роты в строю осталось человек семь.

Нам прислали пополнение из тыловых подразделений: нестроевиков - обозников, парикмахеров - в общем, слабо обученных солдат. Заняли мы круговую оборону на бывших немецких минометных позициях.

Ночь была довольно светлая. Смотрим, из-под реки на нас шеренгой идут немцы с автоматами наперевес. Шли они с явным намерением выбить нас из деревни. Эта атака произвела тяжелое впечатление на еще необстрелянных солдат. У них началась паника: командира нет, политрука нет...

-Как это нет? - вскинулся я. - Вот командир - старший сержант Ручкин. Я политрук.

И тут же скомандовал:

- Заряжай - огонь! Заряжай - огонь!..

Постреляли мы хорошо. Смотрим, немцы разворачиваются и бегут обратно...

Их было больше, вооружены лучше, опытные солдаты, но только понесли первые потери - развернулись и драпанули. Немцы не хотели рисковать своей жизнью. И это понятно. Немец на советской территории был оккупантом, захватчиком. Мы же защищали свою Родину. У немцев не было стимула рисковать. Матросовых среди них не было. И так было всю войну. Как шустро они бежали после боев на Курской дуге! Бежали до самого Днепра, проскакивая под нашим натиском даже свои хорошо подготовленные позиции!

Такие большие потери, которые мы несли в первый период войны, говорили о том, что мы еще не умели воевать. В результате немцы спокойно перемалывали нас - без существенных потерь для себя. Позднее, с учетом того, что мы по сравнению с немцами были вооружены похуже и неважно обучены, боевые операции стали проводиться только ночью. Дела пошли значительно лучше.

В тяжелом ночном бою за деревню Великуши я выпустил из своей СВТ (самозарядная винтовка Токарева) более 250 патронов. У меня к утру осталось всего две обоймы, то есть десять штук на один магазин СВТ.

День был яркий, теплый. Немцы отступили за Ловать в соседнюю деревню, которая находилась в пятистах метрах от наших позиций. С высокого берега реки их хорошо было видно. Они тоже хорошо знали наше расположение, так как ранее сами занимали эти позиции. Мы изредка постреливали в их сторону, они - в нашу.

Со мной, буквально не отходя ни на шаг, был молодой красноармеец Гриша Арбатский, бывший студент первого курса МАИ. Ему было всего восемнадцать лет, а мне почти двадцать два года. Я в его глазах казался намного старше, да к тому же после ранения политрука исполнял его обязанности.

Я говорю:

- Гриша, пойдем заберем патроны, я видел цинки с патронами в соседнем окопе.

Мы вышли из укрытия и прошли всего-то метров двадцать от него. Только мы наклонились и стали открывать цинковые ящики с патронами, как в то самое место, где мы только что находились, угодил тяжелый снаряд. Восемь человек, которые оставались в укрытии, были буквально разорваны на части. У нас с Гришей - ни одной царапины.

Еще одна загадка судьбы!

 

Прием в партию

5 марта 1942 года, за три дня до ранения, меня в первый раз принимали кандидатом в члены партии. Рассмотрение моего заявления парткомиссией пришлось как раз на момент атаки противника. Все поднялись по команде «В ружье!», и уже на бегу я слышу: «Есть предложение принять». И голоса в ответ: «Принять!» Так я стал кандидатом в члены партии. Но кандидатскую карточку мне вручить тогда не успели.

8 марта пуля меня все же нашла. Но, как видно, она срикошетила обо что-то и попала мне в левую ногу. Прошла вдоль бедра, оставила в кости желобок, по краям которого до сих пор находятся мелкие осколки кости, пробила тазобедренную кость, обошла сустав и застряла повыше колена.

С перевязочного пункта меня повезли в госпиталь. Еду с каким-то мужичком. Он меня обнял, положил на меня руку. Я ему говорю: «Что ты жмешь меня? Мне и так больно!» Потом и сам потерял сознание. Когда нас привезли, оказалось, что обнимавший меня мужичок давно помер и стал уже коченеть.

В госпитале пулю извлекли и показали мне эдакий деформированный девятиграммовый орешек. Как она гуляла во мне и почему не затронула суставы - для меня и врачей до сих пор остается загадкой. Еще одна загадка судьбы!

В госпитале, размещенном в школе поселка Буй, я пролежал около трех месяцев. Помню, как к нам приходили выпускницы десятого класса этой школы. Устроили концерт, танцы. Я, правда, с костылями не танцевал, но другие - ходячие - танцевали. Картина была такая: у каждого раненого рубашка с завязочками, кальсоны с завязочками и тапочки разные. Девчонки приодетые пришли. И вот эти ребята танцуют. Ни в одном кино я такого не видел!..

После госпиталя в июне 1942 года я вернулся на Северо-Западный фронт в 318-й стрелковый полк 241-й стрелковой дивизии, которой командовал легендарный молодой генерал Черняховский. Я видел этого знаменитого генерала. На пути из госпиталя в часть нас остановили два всадника. Один из них - стройный, высокий - спросил, кто мы и куда идем. Мы объяснили, что пополнение. «Ну что ж, это хорошо!» - сказал он и галопом через поле поскакал в деревню. А поле - метров четыреста. И простреливается немцами. Мы поинтересовались, кто этот отважный человек. Сопровождающий с нескрываемой гордостью ответил:

- Да это наш командир дивизии, генерал Черняховский!..